Глава четвертая - Владимир Набоков

^ Глава 4-ая


Как досадно бы это не звучало! Что б ни произнес потомок просвещенный,

все так же на ветру, в одежке оживленной,

к своим же Правда склоняется перстам,


с ухмылкой женскою и Глава четвертая - Владимир Набоков детскою заботой

будто бы в пригоршне рассматривая что-то,

из-за плеча ее невидимое нам.


Сонет – как будто преграждающий путь, а может быть, напротив, служащий потаенной связью, которая растолковала бы все , – если б только разум Глава четвертая - Владимир Набоков человечий мог выдержать оное разъяснение. Душа погружается в моментальный сон, – и вот, с особенной театральной яркостью восставших из мертвых, к нам навстречу выходят: с длинноватой тростию, в шелковой рясе гранатного оттенка, с Глава четвертая - Владимир Набоков вышитым поясом на большенном животике о. Гавриил, и с ним, уже освещенный солнцем, очень симпатичный мальчишка: розовый, неловкий, ласковый. Подошли. Сними шапку, Николя. Волосы с рыжинкой, веснушки на лобике, в очах Глава четвертая - Владимир Набоков ангельская ясность, характерная близоруким детям. Кипарисовы, Парадизовы, Златорунные не без удивления вспоминали позже (в тишине собственных далеких и бедных приходов) его конфузливую красоту: херувим, как досадно бы это не звучало, оказался Глава четвертая - Владимир Набоков наклееным на крепкий пряник, не многим пришедшийся по зубам.

Поздоровавшись с нами, Николя вновь надевает шапку – серенький пуховой цилиндр – и тихо отходит, очень миленький в собственном домашне-сшитом сюртучке и нанковых брючках Глава четвертая - Владимир Набоков, – меж тем как его отец, наидобрейший протоиерей, нечуждый садовничеству, занимает нас обсуждением саратовских вишень, слив, глив. Летучая жаркая пыль застилает картину.

Как постоянно отмечается сначала всех решительно писательских биографий, мальчишка был пожирателем Глава четвертая - Владимир Набоков книжек. Но отлично обучался. «Государю твоему повинуйся, чти его и будь послушливым законам», – кропотливо воспроизводил он первую пропись, и помятая подушка указательного пальца так навечно и осталась темною от чернил. Вот тридцатые Глава четвертая - Владимир Набоков годы кончились, пошли сороковые.

В шестнадцать лет он достаточно знал языки, чтоб читать Байрона, Сю и Гёте (до конца дней смущаясь варварского произношения); уже обладал семинарской латынью, благо отец был человек образованный Глава четвертая - Владимир Набоков. Не считая того некто Соколовский занимался с ним по-польски, а местный торговец апельсинами преподавал ему персидский язык, – и соблазнял табачным курением.

Поступив в саратовскую семинарию, он там показал себя умеренным, и никогда Глава четвертая - Владимир Набоков не подвергся поронции. Его окрестили «дворянчик», хотя он и не чуждался общих потех. Летом играл в козны, баловался купанием; никогда, но, не научился ни плавать, ни лепить воробьев из глины, ни мастерить сетки для Глава четвертая - Владимир Набоков ловли малявок: ячейки выходили неровные, нити путались, – уловлять рыбу сложнее, чем души людские (да и души ушли позже через дыры). Зимою же, в снежном сумраке, зычно распевая гекзаметры, мчалась под гору Глава четвертая - Владимир Набоков шайка горланов на большенных дровнях, – и в ночном колпаке, отведя занавеску, поощрительно усмехался полицеймейстер, удовлетворенный тем, что забавы семинаристов отпугивают ночных крушил.

Он был бы, как и отец, священником и Глава четвертая - Владимир Набоков достигнул бы, поди, высочайшего сана, – нежели бы не прискорбный случай с майором Протопоповым. Это был местный помещик, бонвиван, ловелас, собачник; его-то отпрыска о. Гавриил поторопился записать в метрических книжках незаконнорожденным; меж тем оказалось, что Глава четвертая - Владимир Набоков женитьбу справили, без шума, правда, но честно, за 40 дней до рождения малыша. Уволенный от должности члена консистории, о. Гавриил захандрил и даже поседел. «Вот как вознаграждаются труды бедных священников Глава четвертая - Владимир Набоков», – повторяла в сердцах попадья, – и Николе решено было дать образование штатское. Что сталось позже с юным Протопоповым, – вызнал ли он когда-нибудь, что из-за него…? Вострепетал ли…? Либо, рано наскуча удовольствиями Глава четвертая - Владимир Набоков кипучей младости… Удалясь…?

Кстати: ландшафт, который незадолго до того дивно и томно развивался навстречу бессмертной бричке; все то российское, путное, вольное до слез: все смиренное, что глядит с поля, с пригорка, промеж продолговатых Глава четвертая - Владимир Набоков туч; краса просительная, выжидательная, готовая ринуться к для тебя по первому знаку и с тобой заплакать; – ландшафт, короче говоря, воспетый Гоголем, прошел незамеченным мимо глаз восемнадцатилетнего Николая Гавриловича, нерасторопно, на длительных, ехавшего с мамой Глава четвертая - Владимир Набоков в Петербург. Всю дорогу он читал книгу. И то сказать, – склонявшимся в пыль колосьям он предпочел словесную войну.

Здесь создатель увидел, что в неких, уже сочиненных строчках длится, кроме него Глава четвертая - Владимир Набоков, брожение, рост, набухание горошинки, – либо, определеннее: в той либо другой точке намечается предстоящий путь данной темы, – темы «прописей», к примеру: вот, уже студентом, Николай Гаврилович исподтишка списывает: «Человек есть то, что Глава четвертая - Владимир Набоков ест», – глаже выходит по-немецки, а еще лучше – при помощи правописания, сейчас принятого у нас. Развивается, замечаем, и тема «близорукости», начавшаяся с того, что он отроком знал только те лица, которые целовал, и лицезрел Глава четвертая - Владимир Набоков только четыре из 7 звезд Большой Медведицы. 1-ые, медные, очки, насаженые в 20 лет. Серебряные учительские очки, приобретенные за 6 рублей, чтоб лучше созидать учеников-кадетов. Золотые очки властителя дум, – во деньки, когда «Современник Глава четвертая - Владимир Набоков» проникал в самую сказочную глушь Рф. Очки, снова медные, приобретенные в забайкальской лавчонке, где продавались и валенки и водка. Мечта об очках в письме к сыновьям из Якутской области, – с просьбой прислать Глава четвертая - Владимир Набоков стекла для такого-то зрения (чертой отметил расстояние, на котором различает буковкы). Здесь до поры до времени мутится тема очков… Проследим и другую, тему «ангельской ясности». Она в предстоящем развивается так: Христос Глава четвертая - Владимир Набоков погиб за население земли, ибо обожал население земли, которое я тоже люблю, за которое умру тоже. «Будь вторым Спасителем», – рекомендует ему самый близкий друг, – и как он вспыхивает, застенчивый! слабенький! (практически гоголевский восклицательный символ Глава четвертая - Владимир Набоков мерцает в его «студентском» дневнике). Но «Святой Дух» нужно поменять «Здравым Смыслом». Ведь бедность порождает порок; ведь Христу следовало сначала каждого обуть и увенчать цветами, а позже проповедовать нравственность. Христос Глава четвертая - Владимир Набоков 2-ой сначала покончит с нуждой вещественной (здесь поможет придуманная нами машина). И удивительно сказать, но… что-то реализовалось, – да, что-то будто бы реализовалось. Биографы размечают евангельскими вехами его тернистый путь (понятно Глава четвертая - Владимир Набоков, что чем левее комментатор, тем питает огромную слабость к выражениям вроде «Голгофа революции»). Страсти Чернышевского начались, когда он достигнул Христова возраста. Вот, в роли Иуды, – Всеволод Костомаров; вот, в роли Петра – именитый поэт Глава четвертая - Владимир Набоков, уклонившийся от свидания с арестантом. Толстый Герцен, в Лондоне сидючи, называет зазорный столб «товарищем Креста». И в некрасовском стихотворении – снова о Распятии, о том, что Чернышевский послан был «рабам (царям Глава четвертая - Владимир Набоков) земли напомнить о Христе». В конце концов, когда он совершенно погиб, и тело его обмывали, одному из его близких эта худоба, эта крутизна ребер, черная бледнота кожи и длинноватые пальцы ног смутно напомнили Глава четвертая - Владимир Набоков «Снятие со Креста», Рембрандта, что ли. Да и на этом тема не кончается: еще есть посмертное надругание, без которого никакая святая жизнь несовершенна. Так, серебряный венок с надписью на ленте «Апостолу правды Глава четвертая - Владимир Набоков от высших учебных заведений городка Харькова» был спустя 5 лет выкраден из стальной часовни, при этом беззаботный святотатец, разбив темно-красное стекло, нацарапал осколком на раме имя свое и дату. И еще 3-я тема Глава четвертая - Владимир Набоков готова развиться – и развиться достаточно затейливо, если не доглядеть: тема «путешествия», которая может дойти Бог знает до чего – до тарантаса с небесного цвета жандармом, а там и до якутских саней, запряженных Глава четвертая - Владимир Набоков шестеркой собак. Господи, да ведь вилюйского исправника звать Протопоповым ! Но покамест все очень умиротворенно. Катится комфортная дорожная повозка; спит, прикрыв лицо платком, николина мама Евгения Егоровна, а рядом, лежа, отпрыск читает книгу, – и Глава четвертая - Владимир Набоков ухаб теряет значение ухаба, становясь только типографской выпуклостью, скачком строчки, – и вот снова ровно проходят слова, проходят деревья, проходит тень их по страничкам. И вот, в конце концов, Петербург.

Нева ему приглянулась Глава четвертая - Владимир Набоков собственной синевой и прозрачностью, – какая полноводная столица, как чиста в ней вода (он ею немедля разладил для себя желудок); но в особенности понравилось стройное рассредотачивание воды, дельность каналов: как славно, когда можно соединить Глава четвертая - Владимир Набоков это с тем, то с этим; из связи вывести благо. По утрам, отворив окно, он с набожностью, обостренной еще общей культурностью вида, крестился на мерцающий сияние куполов: строющийся Исаакий Глава четвертая - Владимир Набоков стоял в лесах, – вот мы и напишем батюшке о вызолоченных через огнь главах, а бабушке – о паровозе… Да, лицезрел воочию поезд, – о котором еще так не так давно грезил бедолага Белинский (предшественник), когда, изнуренный чахоткой Глава четвертая - Владимир Набоков, дрожащий, ужасный с виду, часами бывало смотрел через слезы штатского счастья, как воздвигается вокзал, – тот вокзал, опять-таки, на дебаркадере которого, спустя малость лет, полупомешанный Писарев (преемник), в темной Глава четвертая - Владимир Набоков маске, в зеленоватых перчатках, хватает хлыстом по лицу красавца-соперника.

У меня продолжают расти (произнес создатель) без моего позволения и ведома, идеи, темы, – другие достаточно криво, – и я знаю, что мешает: мешает «машина Глава четвертая - Владимир Набоков»; нужно выловить эту неловкую бирюльку из одной уже сложенной фразы. Огромное облегчение. Идет речь о перпетуум-мобиле.

Возня с перпетуум-мобиле продлилась в общем около 5 лет, до 1853 года, когда он, уже учитель гимназии и Глава четвертая - Владимир Набоков жених, в конце концов спалил письмо с чертежами, которые в один прекрасный момент заготовил, опасаясь, что помрет (от престижного аневризма), не одарив мира благодатью нескончаемого и очень дешевенького движения Глава четвертая - Владимир Набоков. В описаниях его несуразных опытов, в его комментах к ним, в этой консистенции невежественности и рассудительности, уже сказывается тот чуть уловимый, но роковой недостаток, который позднее присваивал его выступлениям вроде бы колер шарлатанства; колер надуманный Глава четвертая - Владимир Набоков, ибо не забудем: человек – прямой и жесткий, как дубовый ствол, «самый честнейший из честнейших» (выражение супруги); но такая уж была судьба Чернышевского, что все обращалось против него: к какому бы предмету Глава четвертая - Владимир Набоков он ни прикасался, и – исподволь, с язвительнейшей неизбежностью, вскрывалось нечто совсем неприятное его понятию о нем. Он, скажем, за синтез, за силу тяготения, за живую связь (читая роман, в слезах целует страничку Глава четвертая - Владимир Набоков, где к читателю воззвал создатель), а вот готовится ему ответ: распад, одиночество, отчуждение. Он проповедует основательность, толковость во всем, – а точно по чьему-то глумливому зазыву, его судьбу облепляют оболтусы Глава четвертая - Владимир Набоков, сумасброды, безумцы. За все ему воздается «отрицательной сторицей», по удачному слову Страннолюбского, за все его лягает собственная диалектика, за все мстят ему боги: за трезвый взор на отвлеченные розы, за добро в Глава четвертая - Владимир Набоков беллетристическом порядке, за веру в зание, – и какие внезапные, какие хитрые формы воспринимает это возмездие! Что если – мечтается ему в 48 году – приделать к ртутному градуснику карандаш, так чтоб он двигался согласно изменениям температуры? Исходя Глава четвертая - Владимир Набоков из положения, – что температура есть нечто вечное… – Но позвольте, кто это, кто это здесь тщательно записывает шифром тщательные суждения? Юный изобретатель, неправда ли, с безошибочным глазомером, с прирожденной способностью к склеиванию, связыванию, спаиванию Глава четвертая - Владимир Набоков косных частей, из которых рождается чудо-движение, – а там, глядь, и жужжит уже ткацкий станок, либо паровоз с длинноватой трубой и машинистом в цилиндре опереждает кровного рысака? Вот тут-то и трещинка Глава четвертая - Владимир Набоков с гнездом возмездия, – ибо у этого рассудительного юноши, который, не забудем, печется только о благе всего населения земли, глаза как у крота, а белоснежные, слепые руки движутся в другой Глава четвертая - Владимир Набоков плоскости, ежели его плошавшая, но упорная и мускулистая идея. Все, к чему он ни прикоснется, разваливается. Невесело в его дневнике читать о снарядах, которыми он пробует воспользоваться, – коромыслах, чечевицах, пробках, тазах, – и ничто не Глава четвертая - Владимир Набоков крутится, а если и крутится, то, в в силу непрошеных законов, в другую сторону, чем он того желает: оборотный ход нескончаемого мотора – ведь это сущий кошемар , абстракция абстракции, бесконечность со знаком Глава четвертая - Владимир Набоков минуса, да разбитый кувшин в придачу.

Мы, сознательно, залетели вперед; вернемся к той рысце, к тому ритму николиной жизни, с которым наш слух уже свыкся.

Он выбрал филологический факультет. Мама прогуливалась на поклон Глава четвертая - Владимир Набоков к докторам, чтобы их задобрить: ее глас приобретал льстивые переливы, и равномерно она начинала сморкаться. Из петербургских продуктов ее больше всего поразил хрусталь. В конце концов, оне (Николя всегда гласил о мамы уважительно Глава четвертая - Владимир Набоков, употребляя это наше необычное множественное число, которое, как потом его же эстетика, «пытается выразить качество через количество») собрались назад в Саратов. На дорогу оне приобрели для себя гигантскую репу Глава четвертая - Владимир Набоков.

Николай Гаврилович поначалу поселился с товарищем, а потом разделял квартиру с кузиной и ее супругом. Планы этих квартир, как и всех иных его актуальных стоянок, им начертаны в письмах. Всегда испытывая желание к Глава четвертая - Владимир Набоков четкому определению отношений меж предметами, он обожал планы, столбики цифр, приятное изображение вещей, тем паче что недостижимую для него литературную изобразительность никак не могла поменять мучительная обстоятельность его слога. Его письма к родным – письма Глава четвертая - Владимир Набоков юноши примерного: услужливая доброта вместо воображения давала подсказку ему, что конкретно другому мило. Благочинному нравились всякие происшествия, смешные либо ужасные казусы. Отпрыск аккуратненько ими кормил его в течение пары Глава четвертая - Владимир Набоков лет. Увеселения Излера, его искусственные Карлсбады; «минерашки», где на воздушных шарах подымаются отважные петербургские дамы; катастрофический случай с лодкой, угодившей под невский пароход, при этом один из погибших – многосемейный полковник; мышьяк, созданный Глава четвертая - Владимир Набоков для мышей, а попавший в муку, так что отравилось более 100 человек; и естественно, естественно – столоверчение: легковерие и обман, по воззрению обоих корреспондентов.

Как в мрачные сибирские годы одна из основных его эпистолярных струн это – обращенное Глава четвертая - Владимир Набоков к супруге и сыновьям заверение, все на одной высочайшей, не совершенно верной нотке, что средств вдосталь, средств не посылайте, так и в молодости он просит родителей не хлопотать о нем Глава четвертая - Владимир Набоков и умудряется жить на 20 рублей за месяц; из их около 2-ух с половиной уходит на булки, на печения (не вытерпел пустого чаю, как не вытерпел пустого чтения, т.е. за книжкой Глава четвертая - Владимир Набоков обязательно чего-нибудть грыз: с пряниками читал «Записки Пиквикского Клуба», с сухарями – «Журналь де деба»), а свечки да перья, вакса да мыло обходились за месяц в целковый: был, кстати, нечистоплотен, неряшлив, при Глава четвертая - Владимир Набоков всем этом грубовато возмужал, а здесь еще дурной стол, неизменные колики, да неравная борьба с плотью, кончавшаяся потаенным компромиссом, – так что вид он имел хилый, глаза потухли, и от отроческой красы ничего не Глава четвертая - Владимир Набоков осталось, разве только выражение дивной некий слабости, быстро озарявшее его черты, когда человек, им чтимый, обходился с ним отлично («он был ласков ко мне, юноше застенчивому, безответному», – писал он позже о Глава четвертая - Владимир Набоков Иринархе Введенском, с трогательной латинской интонацией: анимула, вагула, бландула…); сам же не колебался в собственной непривлекательности, мирясь с идеей о ней, но дичась зеркал; все таки время от времени, собираясь в гости Глава четвертая - Владимир Набоков, особливо к своим наилучшим друзьям, Лободовским, либо желая выяснить причину неучтивого взора, темно всматривался в свое отражение, лицезрел рыжий пух, точно прилипший к щекам, считал наливные прыщи – и здесь же начинал их давить Глава четвертая - Владимир Набоков, да так безжалостно, что позже не смел показываться.

Лободовские! Свадьба друга произвела на нашего двадцатилетнего героя одно из числа тех чрезвычайных воспоминаний, которые посреди ночи сажают юношу в одном белье за ежедневник Глава четвертая - Владимир Набоков. Эта чужая свадьба, настолько взволновавшая его, была сыграна 19 мая 1848 года; в тот же денек шестнадцать лет спустя свершилась штатская казнь Чернышевского. Совпадение годин, картотека дат. Так их сортирует судьба в предвидении Глава четвертая - Владимир Набоков нужд исследователя; хвалебная экономия сил.

Ему было отрадно на этой свадьбе. Не много того: собственная удовлетворенность обрадовала его вторично («я, означает, способен питать чистую привязанность к женщине»), – да, он всегда норовил повернуть сердечко Глава четвертая - Владимир Набоков так, чтоб оно одним боком отражалось в стекле рассудка, либо, как выражается наилучший его биограф, Страннолюбский, «свои чувства гнал через алембики логики». Но кто бы мог сказать, что идея о любви занимала его в Глава четвертая - Владимир Набоков ту минутку? Много лет спустя, в собственных кудрявых «Бытовых очерках», этот самый Василий Лободовский небережно ошибся, говоря, что тогдашний его шафер, студент «Крушедолин», так был серьезен, что «наверное подвергал про Глава четвертая - Владимир Набоков себя всестороннему анализу только-только прочитанные им сочинения, вышедшие в Англии».

Французский романтизм отдал нам поэзию любви, германский – поэзию дружбы. Чувствительность юного Чернышевского – уступка эре, когда дружба была благородна и мокра. Чернышевский рыдал Глава четвертая - Владимир Набоков охотно и нередко. «Выкатилось три слезы», – с соответствующей точностью вносит он в ежедневник, – и мимоходом читатель мучится невольною идеей, может ли число слез быть нечетным, либо это только парность их источников Глава четвертая - Владимир Набоков принуждает нас добиваться чета? «Не помяни мне глуповатых слез, какими рыдал я не раз, своим покоем тяготясь», – обращается Николай Гаврилович к собственной убогой молодости, и под звук некрасовской разночинной рифмочки вправду Глава четвертая - Владимир Набоков роняет слезу: «на этом месте в оригинале след от капнувшей слезы», – объясняет подстрочное замечание его отпрыска Миши. След другой слезы, куда более жаркой, горьковатой и драгоценной, сохранился на его именитом письме из крепости Глава четвертая - Владимир Набоков, при этом описание этой 2-ой слезы у Стеклова грешит, по указанию Страннолюбского, некорректностями, – о чем будет далее. Потом, во деньки ссылки, и в особенности в Вилюйском остроге… – Но стоп: тема слез непозволительно ширится… вернемся Глава четвертая - Владимир Набоков к отправной ее точке. Вот, к примеру, отпевают студента. В голубом гробу лежит восковой парень, а студент Татаринов, ухаживавший за нездоровым, но чуть знавший его до этого, с ним Глава четвертая - Владимир Набоков прощается, длительно глядит, целует его, и глядит снова, без конца… Студент Чернышевский, это записывая, сам изнемогает от нежности; Страннолюбский же, комментируя данные строчки, проводит параллель меж ними и горестным гоголевским отрывком «Ночи Глава четвертая - Владимир Набоков на вилле».

Но по правде сказать… мечтания юного Чернышевского в отношении любви и дружбы не отличаются грациозностью – и чем больше он предается им, тем яснее вскрывается их порок, – их рассудочность; глупейшую из грез он Глава четвертая - Владимир Набоков умел согнуть в логическую дугу. Тщательно мечтая о том, как у Лободовского, пред которым от всей души преклоняется, разовьется чахотка, и о том, как Надежда Егоровна остается юный вдовой, немощной, обездоленной, он преследует Глава четвертая - Владимир Набоков необыкновенную цель. Подставной образ нужен ему, чтоб оправдать свою влюбленность, заменив ее жалостью к жертве, т.е. подведя под влюбленность утилитарную базу. Ведь по другому сердечных волнений не разъяснить ограниченными средствами Глава четвертая - Владимир Набоков топорного материализма, которым он уже безвыходно прельстился. Пускай еще вчера, когда Надежда Егоровна «сидела без платка, и миссионер был естественно незначительно разрезан впереди, и была видна некая часть пониже шеи» (слог Глава четвертая - Владимир Набоков, необычно похожий с говорком сегодняшнего литературного типа простака-мещанина), он спрашивал себя с добросовестной опаской, смотрел ли бы он на «эту часть» в 1-ые деньки после женитьбы друга. И вот, в мечтах медлительно Глава четвертая - Владимир Набоков друга уморив, он со вздохом, вроде бы нехотя, вроде бы повинуясь долгу, решает на юный вдове жениться – печальный брак, девственный брак (и все эти подставные образы повторяются еще полнее, когда потом Глава четвертая - Владимир Набоков он достигает руки Ольги Сократовны). Самая краса бедной дамы еще под колебанием; и способ, который Чернышевский выбрал, чтоб красота ее проверить, предназначил все предстоящее его отношение к понятию красивого.

Поначалу он установил наилучший Глава четвертая - Владимир Набоков образец грации Надежды Егоровны: случай поставил для него живую картину в идиллическом роде, хотя и несколько массивную. «Василий Петрович стал на стул на колени, лицом к спинке; она подошла и стала нагибать стул Глава четвертая - Владимир Набоков, нагнула несколько и приложила свое лицо к его груди… Свеча стояла на чайном столе… и свет падал на нее отлично достаточно, т.е. полусвет, так как она была в тени Глава четвертая - Владимир Набоков от супруга, но ясный». Николай Гаврилович смотрел пристально, стараясь найти чего-нибудть, что было бы не так; грубых черт не отыскал, но еще колебался колебанием.

Как далее быть? Он повсевременно сличал Глава четвертая - Владимир Набоков ее черты с чертами других дам, но несовершенство его зрения препятствовало добыче живых особей, нужных для сопоставления. Волей-неволей пришлось обратиться к красе, пойманной и запечатленной другими, к продуктам красы, другими словами к Глава четвертая - Владимир Набоков дамским портретам. Таким макаром понятие искусства с самого начала стало для него, близорукого материалиста (сочетание в сути абсурдное), кое-чем прикладным и подсобным, и опытным методом можно было сейчас проверить все то Глава четвертая - Владимир Набоков, что давала подсказку ему влюбленность: приемущество красы Надежды Егоровны (которую супруг звал «милкой» и «куколкой»), другими словами жизни, над красотой всех других «женских головок», другими словами искусства (искусства!).

На Невском проспекте в витринах Юнкера Глава четвертая - Владимир Набоков и Дациаро были выставлены поэтические рисунки. Хорошо их исследовав, он ворачивался домой и записывал свои наблюдения. О волшебство! сравнительный способ всегда давал подходящий итог. У калабрийской кросотки на гравюре не Глава четвертая - Владимир Набоков вышел нос: «особенно не удалась переносица и части, лежащие около носа, по краям, где он поднимается». Через неделю, все еще неуверенный в том, что довольно испытана правда, а не то – желая вновь насладиться Глава четвертая - Владимир Набоков уже знакомой податливостью опыта, он шел снова на Невский, поглядеть, нет ли новейшей красотки в окне. На коленях, в пещере, перед черепом и крестом, молилась Мария Магдалина, и лицо ее в Глава четвертая - Владимир Набоков луче лампады было мило, естественно, но как лучше полуосвещенное лицо Надежды Егоровны! На белоснежной террасе над морем – две девицы: грациозная блондиночка посиживает на каменной лавке, целуясь с юношей, а грациозная брюнетка глядит Глава четвертая - Владимир Набоков, не идет ли кто, отодвинув малиновую занавеску, «отделяющую террасу от других частей дома», как отмечаем мы в дневнике, ибо всегда любим установить, в какой связи находится данная подробность по отношению к ее умозрительной среде Глава четвертая - Владимир Набоков. Очевидно, шея у Надежды Егоровны еще милее. Отсюда принципиальный вывод: жизнь милее (а означает лучше) живописи, ибо что такое живопись, поэзия, вообщем искусство в самом чистом собственном виде? Это – солнце пурпуровое Глава четвертая - Владимир Набоков, опускающееся в море лазуревое; это – «красивые» складки платьица; это – розовые тени, которые пустой писатель растрачивает на иллюминовку собственных глянцевитых глав; это – гирлянды цветов, феи, фрины, фавны… Чем далее, тем облачнее: сорная мысль Глава четвертая - Владимир Набоков вырастает. Роскошь дамских форм на картине уже намекает на роскошь в экономическом смысле. Понятие «фантазии» представляется Николаю Гавриловичу в виде прозрачной, но пышногрудой Сильфиды, которая, без всякого корсета и практически голая, играя Глава четвертая - Владимир Набоков легким покрывалом, прилетает к поэтически поэтизирующему поэту. Две-три колонны, два-три дерева – не то кипарисы, не то тополя – какая-то не много нам привлекательная урна, – и фанат незапятнанного искусства аплодирует. Презренный Глава четвертая - Владимир Набоков! Праздный! И вправду, как не предпочесть всему этому вздору добросовестное описание современного быта, штатскую горечь, сердечные стишки?

Смело можно сказать, что в те минутки, когда он льнул к витрине, на Глава четвертая - Владимир Набоков сто процентов создалась его нехитрая магистерская диссертация «Эстетические дела искусства к действительности» (не умопомрачительно, что он ее потом написал прямо набело, сплеча, в три ночи; удивительнее то, что он за нее, хоть и Глава четвертая - Владимир Набоков с шестилетним запозданием, так-таки получил магистра).

Бывали тяжелые, смутные вечера, когда он лежал навзничь на собственном ужасном, кожаном диванчике – в кочках, в дырьях, с неистощимым (только тащи) припасом конского волоса – и «сердце Глава четвертая - Владимир Набоков как-то дивно билось от первой странички Мишле, от взглядов Гизо, от теории и языка социалистов, от мысли о Надежде Егоровне, и все это вместе», и вот он начинал петь, завывающим липовым Глава четвертая - Владимир Набоков голосом, – пел «песню Маргариты», при всем этом задумывался об отношениях Лободовских меж собой, – и «слезы катились из глаз понемногу». Вдруг он вставал, решив повидать ее немедля; был, представим для себя, октябрьский вечер, летели Глава четвертая - Владимир Набоков тучи, кислой вонью несло из шорных и каретных лавок в низах мрачно-желтых домов, негоцианты, в чуйках и тулупах, с ключами в руках, уже запирали лавки. Один толкнул его, но Глава четвертая - Владимир Набоков он прошел стремительно мимо. Гремя по булыжнику собственной ручной телегой, обтрепанный фонарщик подвозил ламповое масло к мутному, на древесном столбе, фонарю, протирал стекло засаленной тряпкой и со скрипом двигался к последующему – дальнему. Начинало моросить Глава четвертая - Владимир Набоков. Николай Гаврилович летел проворным аллюром бедных гоголевских героев.

Ночами он длительно не мог заснуть, мучась вопросами, получится ли Василию Петровичу довольно образовать супругу, чтобы она ему служила помощницей, и не следует ли Глава четвертая - Владимир Набоков для оживления его эмоций отправить, к примеру, анонимное письмо, которое разожгло бы в супруге ревность. Этим уже предсказаны меры, принимаемые героями романов Чернышевского. Такие же, с ювелирной точностью вычисленные, но ребячески несуразные Глава четвертая - Владимир Набоков планы ссыльный Чернышевский, старик Чернышевский выдумывает для заслуги трогательнейших целей. Ах так она пользуется минуткой невнимания и распускается, данная тема. Стой, свернись. Ну и незачем забираться так далековато. В студентском дневнике Глава четвертая - Владимир Набоков найдеся таковой пример расчетливости: напечатать липовый манифест (об отмене рекрутства), чтоб обманом раззадорить мужчин; сам здесь же окстился, – зная, как диалектик и как христианин, что внутренняя гнильца разъедает сделанное строение, и что благая Глава четвертая - Владимир Набоков цель, оправдывая дурные средства, только выдает свое роковое с ними родство. Так политика, литература, живопись, даже певческое искусство приятно сплетались с любовными переживаниями Николая Гавриловича (возвратились к начальной точке Глава четвертая - Владимир Набоков).

Какой он был бедный, какой грязный и безалаберный, как далек от соблазнов роскоши… Внимание! Это не столько пролетарское целомудрие, сколько естественное пренебрежение, с которым подвижник относится к покусыванию несменяемой власяницы и оседлых Глава четвертая - Владимир Набоков блох. Но же и власяницу приходится порою чинить. Мы присутствуем при том, как изобретательный Николай Гаврилович замышляет штопание собственных старенькых панталон: нитей темных не оказалось, поэтому он какие нашлись принялся макать в чернила; здесь же Глава четвертая - Владимир Набоков лежал сборник германских стихов, открытый на начале «Вильгельма Теля». Вследствие того, что он махал нитками (чтоб высохли), на эту страничку свалилось несколько чернильных капель; книжка же была чужая. Обнаружив Глава четвертая - Владимир Набоков в картонном мешочке по ту сторону окна лимон, он попробовал кляксы вывести, но только испачкал лимон, да подоконник, где оставил зловредные нити. Тогда он обратился к помощи ножика и стал скоблить (эта книга Глава четвертая - Владимир Набоков с продырявленными стихами находится в лейпцигской институтской библиотеке; какими способами она попала туда, к огорчению установить не удалось). Чернилами же (чернила в сути были природной стихией Чернышевского, который, практически, практически купался в их Глава четвертая - Владимир Набоков) он мазал трещинкы на обуви, когда не хватало ваксы; либо же, чтоб замаскировать дырку в сапоге, заворачивал ступню в темный галстук. Лупил стаканы, все марал, все портил: любовь к вещественности без взаимности. Потом Глава четвертая - Владимир Набоков, на каторге, он оказался не только лишь неспособен к какому-либо специальному каторжному труду, да и вообщем прославился неумением что-либо делать своими руками (при всем этом повсевременно лез помогать Глава четвертая - Владимир Набоков ближнему: «Да не суйтесь не в свое дело, стержень добродетели», – грубовато говаривали ссыльные). Мы уже лицезрели мимолетно, как пихали на улице бестолково парящего юношу. Изредка сердился; все таки в один прекрасный момент не Глава четвертая - Владимир Набоков без гордости записал, как отомстил юному извозчику, задевшему его оглоблей: вырвал у него клочек волос, молчком навалившись на сани, меж ног 2-ух ошеломленных негоциантов. Вообщем же был смирный, открытый обидам, – но всекрете Глава четвертая - Владимир Набоков ощущал себя способным на поступки «самые отчаянные, самые безумные». Помаленьку занимался и пропагандой, беседуя то с мужчинами, то с невским перевозчиком, то с бойким кондитером.

Вступает тема кондитерских. Много они перевидали. Там Пушкин Глава четвертая - Владимир Набоков залпом пьет лимонад перед дуэлью; там Перовская и ее товарищи берут по порции (чего? история не успела… –) до выхода на канал. Нашего же героя молодость была кондитерскими околдована, так Глава четвертая - Владимир Набоков что позже, моря себя голодом в крепости, он – в «Что делать?» – заполнял иную реплику невольным криком желудочной лирики: «У вас есть и кондитерская неподалеку? Не знаю, найдется ли готовый пирог из грецких орехов Глава четвертая - Владимир Набоков, – на мой вкус это самый наилучший пирог, Марья Алексеевна». Но будущему воспоминанию наперекор, кондитерские прельщали его совсем не снедью, – не слоеным пирожком на горьком масле, и даже не пышкой с вишневым вареньем; журнальчиками Глава четвертая - Владимир Набоков, господа, журнальчиками, вот чем! Он пробовал различные, – где газет побольше, где поординарнее, да повольнее. Так, у Вольфа «последние оба раза заместо булки его (читай: Вольфа) пил кофе с пятикопеечным калачом (читай Глава четвертая - Владимир Набоков: своим), в последний раз не таясь» – т.е. в 1-ый из этих 2-ух последних разов (щепетильная обстоятельность его дневника вызывает в мозжечке щекотку) таился, не зная как воспримут захожее тесто. В кондитерской было Глава четвертая - Владимир Набоков тепло, тихо, только время от времени юго-западный ветерок газетных листов колебал пламя свеч («волнения уже касались нам вверенной России», как выражался правитель). «Позвольте-с “Эндепенданс Бельж”. Благодарю-с.» Пламя свеч выпрямляется Глава четвертая - Владимир Набоков, тишь (но щелкают выстрелы на Бульвар де Капюсин, революция подходит к Тюильри, – и вот Луи-Филипп обращается в бегство: по Авеню Нейи, на извозчике).

А позже допекала изжога. Вообщем питался всякой Глава четвертая - Владимир Набоков дрянью – был нищ и нерасторопен. Тут уместен стишок Некрасова: «питаясь чуть ли не жестию, я нередко чувствовал такую индижестию, что умереть вожделел. А здесь ходьба дальная… Я ночами зазубривал; конурка низкая Глава четвертая - Владимир Набоков, я в ней курил, курил»… Николай Гаврилович, вобщем, курил не напрасно, – конкретно «жуковиной» и вылечивал желудок (также зубы). Его ежедневник, в особенности за лето и осень 49-го года, содержит огромное количество точнейших Глава четвертая - Владимир Набоков справок относительно того, как и где его рвало. Не считая курения, он лечился ромом с водой, жарким маслом, британской солью, златотысячником с померанцевым листом, да повсевременно, радиво, с каким-то странноватым смаком Глава четвертая - Владимир Набоков, воспользовался римским приемом, – и возможно в конце концов погиб бы от истощения, если б (выпущенный кандидатом и оставленный при институте для занятий) не приехал в Саратов.

И именно тогда, в Саратове… Но как ни Глава четвертая - Владимир Набоков охото поскорее вылезти из темного уголка, куда нас завел разговор о кондитерских и перейти на солнечную сторону жизни Николая Гавриловича, все таки (ради некоторой сокрытой связности) я еще малость здесь потопчусь. В Глава четвертая - Владимир Набоков один прекрасный момент он ринулся за большой нуждой в дом на Гороховой (следует многоречивое, со спохватками, описание расположения дома) и уже оправлялся, когда «какая-то женщина в красном» отворила дверь. Увидав руку Глава четвертая - Владимир Набоков, – желал дверь удержать, – она вскрикнула «как это бывает обыкновенно». Тяжкий дверной скрип, заржавелый крючок отбит, вонь, стужа, – страшно… но чудак наш полностью готов потолковать с самим собой об настоящей чистоте Глава четвертая - Владимир Набоков, отмечая с ублажение, что «даже не полюбопытничал, хороша ли она». В собственных сновидениях он зато смотрел зорче, и случай сна был к нему милостивее судьбы очевидной, – да и здесь как он радуется Глава четвертая - Владимир Набоков, когда, три раза целуя во сне гантированную ручку «весьма светлорусой» дамы (мамы подразумеваемого ученика, во сне приютившей его, т.е. нечто во вкусе Жан-Жака), он не может себя упрекнуть ни в одной плотской Глава четвертая - Владимир Набоков мысли. Остроглазой оказалась и память о той юный, кривой тоске по красе. В 50 лет, в письме из Сибири, он вспоминает девушку-ангела, увиденную в один прекрасный момент в молодости на Глава четвертая - Владимир Набоков выставке Индустрии и Земледелия: «Идет какое-то аристократическое семейство», повествует он своим позднейшим ветхозаветно-медленным слогом. «Понравилась мне эта женщина, приглянулась… Я пошел шагах в 3-х с боковой стороны и любовался… Они были, разумеется Глава четвертая - Владимир Набоков, очень знатные люди. Это лицезрели все по их очень милым манерам (в патоке этой патетики есть мошка от Диккенса, увидел бы Страннолюбский, но все таки не забудем, что это пишет полураздавленный каторгой старик Глава четвертая - Владимир Набоков, как справедливо выразился бы Стеклов). Масса расступалась… Мне было совсем свободно идти в шагах 3-х, не спуская взора с той девицы (бедненький сателлит!). И продолжалось это час либо больше» (вообщем выставки Глава четвертая - Владимир Набоков, к примеру, Английская 62 года и Парижская 89 года, со необычной силой отразились на его судьбе; так, Бувар и Пекюшэ, принимаясь за описание жизни барона Ангулемского, дивились тому, какую роль сыграли в ней… мосты).

Из Глава четвертая - Владимир Набоков всего этого следует, что по приезде в Саратов он не мог не втюриться в девятнадцатилетнюю дочку доктора Васильева, цыгановатенькую даму с висящими серьгами в длинноватых мочках ушей, полуприкрытых темными прядями. Забияка, жеманница Глава четвертая - Владимир Набоков, «мишень и красота провинциального бала», по слову безымянного современника, она шумом собственных голубых шу37 и певучестью речи обольстила и оболванила неловкого девственника. «Смотрите, какая очаровательная ручка», – гласила она, к его запотевшим очкам Глава четвертая - Владимир Набоков ручку протягивая – смуглую, нагую, с блестящим пушком. Он мазался розовым маслом, кровопролитно брился, А какие придумывал суровые комплименты! «Вам бы жить в Париже», – произнес он страдательно, стороной узнав, что Глава четвертая - Владимир Набоков она «демократка»; Париж, но, представлялся ей не очагом наук, а царством лореток, так что она обиделась.

Пред нами «Дневник моих отношений с тою, которая сейчас составляет мое счастье». Увлекающийся Стеклов именует «ликующим гимном Глава четвертая - Владимир Набоков любви» это единственное в собственном роде произведение, – напоминающее вероятнее всего добросовестнейший доклад. Докладчик составляет проект любовного разъяснения (в точности приведенный в выполнение в феврале 53 года и без промедления одобренный) с пт за свадьбу Глава четвертая - Владимир Набоков и против нее (боялся, к примеру, не вздумает ли норовистая жена носить мужское платьице – с легкой ноги Жорж Занд) и со сметой супружеского быта, в какой учтено решительно все, и две Глава четвертая - Владимир Набоков стеариновые свечки на зимние вечера, и молока на 10 копеек, и театр; при всем этом он уведомляет жену, что ввиду его вида мыслей («меня не напугает ни грязь, ни опьяненные мужчины с Глава четвертая - Владимир Набоков дубьем, ни резня»), он в какой-то момент «непременно попадется», а для больщей честности ведает ей о супруге Искандера, которая, будучи беременной («извините, что я говорю такие подробности»), при получении известия, что супруга схватили Глава четвертая - Владимир Набоков в Сардинских владениях и посылают в Россию, «падает мертвой». Ольга Сократовна, как добавил бы здесь Алданов, мертвой бы не свалилась.

«Если когда-нибудь, – писал он дальше, – молва запятнает ваше имя, так что Глава четвертая - Владимир Набоков вы не будете возлагать иметь другого супруга… всегда буду по одному вашему слову может стать вашим мужем». Положение рыцарское, но основанное на далековато не рыцарских предпосылках, и этот характерный ему поворот разом Глава четвертая - Владимир Набоков переносит нас на знакомый путь его прежних любовных квази-фантазий с их серьезной жаждой жертвы и защитного цвета сочувствием; что не воспрепядствовало ему испытать самолюбивую досаду, когда жена предупредила его, что в него Глава четвертая - Владимир Набоков не влюблена. Все таки был как-то пестро счастлив. Его жениховство – с легким германским цветом, с шиллеровскими песнями, с бухгалтерией ласок: «расстегивал поначалу две, после три пуговицы на ее Глава четвертая - Владимир Набоков мантилье…» Обязательно желал поставить ее ножку (в тупоносенькой сероватой башмаке, прошитой цветным шелком) на свою голову: сладострастие питалось знаками. Время от времени он читал ей Лермонтова, Кольцова; читал же стихи, как псалтырь.

Но Глава четвертая - Владимир Набоков что занимает почетнейшее место в дневнике и в особенности принципиально для осознания многого в судьбе Николая Гавриловича, это – подробное описание шуточных церемоний, которыми густо украшались саратовские вечера. Он не умел полькировать ловко и Глава четвертая - Владимир Набоков плохо плясал гроссфатер, но зато был охоч до дурачеств, ибо даже пингвин не чужд некой игривости, когда, ухаживая за самочкой, окружает ее кольцом из камушков. Собиралась, как говорится, молодежь, и Глава четвертая - Владимир Набоков пуская в ход престижный в те деньки и в том кругу прием кокетства, Ольга Сократовна за столом кормила с тарелки, как малыша, того либо другого гостя, а Николай Гаврилович прижимал салфетку к сердечку, угрожал Глава четвертая - Владимир Набоков проткнуть для себя вилкой грудь. В свою очередь, она притворялась сердитой. Он просил прощения (все это до жути не забавно), целовал «открытые части» ее рук, которые она прятала. «Как вы смеете!» Пингвин Глава четвертая - Владимир Набоков воспринимал «серьезный, невеселый вид, так как по правде могло случиться, что произнес чего-нибудть такое, чем другая на ее месте оскорбилась бы». По праздничкам он озорничал в Божием храме, смеша жену, – но зря Глава четвертая - Владимир Набоков марксистский комментатор лицезреет в этом «здоровую кощунственность». Какие глупости. Отпрыск священника, Николай ощущал себя в церкви, как дома (королевич, венчающий кота отцовской короной, никак не выражает этим сострадания к Глава четвертая - Владимир Набоков народовластию). Тем наименее его можно упрекнуть в издевке над крестоносцами, оттого что маленьком он по очереди ставил всем на спине крест: символ поклонников Ольги Сократовны, страдающих по ней. И после еще некой возни в Глава четвертая - Владимир Набоков том же духе происходит – запомним это – шутовская дуэль палками.

А пару лет спустя, при аресте, забран был этот ежедневник, написанный ровненьким, хвостатеньким почерком и зашифрованный домашним методом, с сокращениями вроде «слабь Глава четвертая - Владимир Набоков! глупь!» (слабость, тупость!), «свбды-ва» (свободы, равенства) либо «чк» (человек, а не другое). Его разбирали люди, видимо, неискусные, ибо допустили кой-какие ошибки, к примеру, слово «подозрения», написанное «дзрья», прочитали как «друзья Глава четвертая - Владимир Набоков»; вышло: «у меня очень сильные друзья» заместо: «подозрения против меня будут очень сильными». Чернышевский ухватился за это и стал утверждать, что весь ежедневник – вымысел беллетриста, потому что, мол, у него «не было Глава четвертая - Владимир Набоков тогда влиятельных друзей, а ведь здесь очевидно действует человек, имеющий друзей сильных в правительстве». Непринципиально (хотя вопрос сам по для себя занимателен), помнил ли он дословно свои истинные фразы; принципиально, что им Глава четвертая - Владимир Набоков, этим фразам, дано типичное алиби в «Что делать?», где развернут на сто процентов их внутренний, «черновой» ритм (к примеру, в песенке одной из участниц пикника: «О дева, друг недобрый я, глухих лесов жилец. Небезопасна Глава четвертая - Владимир Набоков будет жизнь моя, грустен мой конец»). Сидя в крепости и зная, что страшный ежедневник разбирается, он торопился посылать Сенату «образцы собственной предварительный работы», т.е. вещи, которые он писал Глава четвертая - Владимир Набоков только для того, чтоб ежедневник оправдать, превращая его задним числом тоже в черновик романа (Страннолюбский прямо считает, что это и толкнуло его писать в крепости «Что делать?», посвященное, кстати, супруге и начинающееся в Глава четвертая - Владимир Набоков денек св. Ольги). Почему он выражал негодование, что дается юридическое значение сценам придуманным «я ставлю себя и других в различные положения и фантастически развиваю… Какое-то “я” гласит о способности ареста Глава четвертая - Владимир Набоков, 1-го из этих “я” лупят палкой при невесте». Он возлагал надежды, вспоминая это место, что серьезное повествование о всяких домашних играх может быть воспринято, как вообщем «фантазия»: не станет же приличный человек… (горе в Глава четвертая - Владимир Набоков том, что в казенных кругах его и не считали приличным человеком, а конкретно буфоном, и как раз в

glava-chetvertaya-o-popitkah-razresheniya-problemi-itelmenov-kamchadalov-na-gosudarstvennom-urovne-i-ih-posledstviya.html
glava-chetvertaya-pari-zhaka-paganelya-i-majora-mak-nabbsa-pereizdanie-izvestnogo-romana-francuzskogo-pisatelya-fantasta.html
glava-chetvertaya-podvodnie-skali-pereizdanie-izvestnogo-romana-francuzskogo-pisatelya-fantasta.html